Свадебный водоворот - Джеки Д`Алессандро

Остин кивнул в сторону папки, лежащей рядом с ней:

— Разрешите?

Она протянула ему папку:

— Конечно.

Он внимательно рассмотрел каждый рисунок и понял, что она талантлива. Четкие линии делали изображения такими живыми, такими впечатляющими, что, казалось, они вот-вот сойдут с листа.

— Вы узнали Чертвозьми? — спросила она, глядя через его плечо.

Нежный аромат сирени окружил его.

— Да. Удивительное сходство. — Отведя глаза от эскиза, Остин заинтересовался золотистыми искорками в ее глазах. Огромные золотисто-карие глаза цвета выдержанного бренди. Она пристально посмотрела на него, и он заставил себя выдержать ее взгляд. Дрожь пробежала по его телу, и сердце забилось сильнее. Несмотря на то что он сидел на земле, он неожиданно почувствовал себя так, словно только что пробежал целую милю. Эта женщина оказывала странное влияние на его чувства.

И на его дыхание. Он прокашлялся.

— Вы познакомились с семьей Чертвозьми?

— Только с его мамой Джорджем, вчера вечером.

— Тогда вы должны еще раз побывать на конюшне и познакомиться с Будьтынеладен, Прахпобери, Разразигром и остальными.

Она расхохоталась:

— Вы выдумываете эти имена, ваша светлость?

— Не я. Мортлин давал им эти имена, когда они рождались… и рождались… и рождались. Всего их было десять в последнем помете, и имена становились все… э… фантастичнее по мере их появления на свет. Правила приличия не позволяют мне произнести некоторые из них. — Сделав усилие, он снова перевел взгляд на рисунок. — Чья это собака?

Веселое выражение исчезло из ее глаз.

— Это мой пес, Пэтч.

Грусть, с которой она смотрела на рисунок, тронула Остина, и он спросил:

— А где же Пэтч сейчас?

— Он был слишком стар, чтобы выдержать путешествие в Англию. Я оставила его у людей, которые любят его. — Протянув руку, Элизабет с нежностью провела кончиком пальца по рисунку. — Мне было пять лет, когда родители подарили его мне. Пэтч был таким крохотным, но через несколько месяцев он стал больше меня. — Медленно отведя руку, она продолжала:

— Я ужасно по нему скучаю. И хотя его мне никто не заменит, я надеюсь, что когда-нибудь у меня снова будет собака.

Остин вернул ей рисунки.

— Они очень хороши, мисс Мэтьюз.

— Благодарю вас. — Элизабет склонила голову набок. — Знаете, ваша светлость, вы могли бы быть интересной моделью.

— Я?

— Да, именно вы. Ваше лицо… — Она замолчала и долго вглядывалась в него, склоняя голову то влево, то вправо.

— Так безобразно? — с притворным ужасом спросил он.

— Боже мой, нет, — заверила она. — У вас очень интересное лицо. В нем виден характер. Вы не будете против, если я нарисую вас?

— Конечно, нет.

«Очень интересное»? «Виден характер»? Остин не знал, хорошо это или плохо, но одно не вызывало сомнений: ее слова не были кокетством. Их никогда бы не произнесла, говоря о нем, светская женщина. По крайней мере казалось, что, когда дело касалось мужчин, мисс Мэтьюз была простодушной и бесхитростной.

«Трудно поверить. И чертовски сомнительно. Но скоро я узнаю, что она затеяла».

— Может быть, вы сядете под деревом? — спросила она, оглядываясь по сторонам. — Прислонитесь к стволу и устраивайтесь, чтобы вам было удобно.

Элизабет собрала свои принадлежности для рисования, и, несмотря на то что он чувствовал себя довольно глупо, Остин подчинился.

— Ну как? — спросил он, приняв естественную позу. Она опустилась перед ним на колени.

— Вы очень напряжены, ваша светлость. Попытайтесь расслабиться. Это вам не повредит, обещаю.

Остин уселся поудобнее и глубоко вздохнул.

— Вот так гораздо лучше. — Элизабет вглядывалась в его лицо. — А теперь прошу вас предаться воспоминаниям, мне это нужно.

— Предаться воспоминаниям?

Ее глаза весело блеснули.

— Да. Это американское выражение означает «вспомнить прошлое».

У него мелькнуло подозрение: уж не собирается ли она что-то у него выведать? Старательно сохраняя бесстрастное выражение лица, он спросил:

— А что бы вы хотели узнать?

— Да ничего, ваша светлость. Просто думайте, пока я рисую, о самом хорошем, что вспомните. Это поможет мне лучше уловить характерное выражение вашего лица.

— Понимаю.

Но Остин ничего не понимал. Любимое воспоминание? Он позировал для нескольких портретов, которые висели теперь в галерее Брэдфорд-Холла, и его ничего не просили делать, он только сидел неподвижно бесконечно долгое время. Он порылся в памяти, но не обнаружил никаких приятных воспоминаний.

— Наверняка у вас было какое-нибудь событие, о котором приятно вспомнить, ваша светлость.

Черт побери, не было никакого события! Но он не собирался ей в этом признаваться. Твердо решив раскопать в своей памяти счастливый эпизод, Остин погрузился в воспоминания, а Элизабет продолжала наблюдать за ним.

— Просто подумайте… и расслабьтесь, — тихо произнесла она.

Он отвел от нее взгляд и стал смотреть на Миста, щипавшего неподалеку траву. В его воображении возник Уильям… Уильям, ему тринадцать, он бежит за Остином в конюшни, а за старшими братьями, не отставая от них, торопится Роберт…

— Вы очень загадочно улыбаетесь, — заметила Элизабет. — Не поделитесь ли своими мыслями со мной?

Остин хотел было отказаться, но потом решил, что никакого вреда не будет, если он ей расскажет.

— Я вспоминаю о великом приключении, которое произошло со мной и моими братьями. — У него потеплело на душе, когда он живо представил себе тот день во всех подробностях. — Нам пришлось сбежать в конюшни, после того как мы организовали заговор против вредной гувернантки Каролины, чтобы заставить ее уйти. Мы пристроили над дверью ее комнаты бочонок с мукой и ведро воды, и когда она открыла дверь, от ее отчаянных воплей задрожали стены. Мы спрятались на сеновале и хохотали, пока чуть не задохнулись от смеха.

— Сколько лет вам было?

— Мне — четырнадцать, Уильяму — тринадцать, а Роберту — десять.

Воспоминания медленно таяли, как дым, уносимый легким бризом.

— А какими еще проделками вы, мальчики, занимались?

Другое воспоминание всплыло в памяти Остина, и он не удержался от смеха.

— Однажды, в то же самое лето, мы, все трое, шли мимо озера. Вдруг Роберт — он с самого рождения был сущим дьяволенком — поспорил с Уильямом, сможет ли тот сбросить с себя одежду и прыгнуть в озеро, что нам было строго-настрого запрещено нашим отцом. Чтобы не отставать, я тотчас же бросил вызов ему. Не прошло и минуты, как все мы, раздевшись догола, плескались, ныряли, — словом, были наверху блаженства. Но вдруг заметили, что мы не одни.

— Боже, неужели вас увидел отец?

— Нет, хотя это было бы для нас лучше. Это был наш приятель Майлс, теперь граф Эддингтонский. Он стоял на берегу с охапкой нашей одежды в руках, и по его глазам мы тут же безошибочно угадали его намерения. Мы бросились в погоню, но Майлс бежал слишком быстро. В результате нам пришлось пробираться в дом, совершенно голыми, через кухню. — Остин покачал головой и рассмеялся. — Нам удалось не попасться на глаза отцу, но слуги на кухне получили пищу для сплетен на многие месяцы.